Инна Булгакова bulgakova.org, официальный сайт автора

A chinese lion statue

Вечная память!

10.01.2015

Инна Валентиновна ушла от нас в сентябре 2014. Вечная память и Царство Небесное!

 

Новые издания

16.07.2011

Дорогие друзья-читатели! Обращаю ваше внимание: в американском издательстве Лулу на днях вышли два моих триллера:  “Сердце статуи” и “Смерть смотрит из сада”. Все, так сказать, ходы для заказа обозначены последовательно в рубриках “Где купить” и “Новости сайта”.  Удачи и приятного чтения! Инна Булгакова

О первой любви

01.11.2010

Меня просят и просят написать о любви «по жизни», так сказать. Да, эта тема вплетена в содержание, переплетена с «убийственными» коллизиями, часто секрет и нерв моих романов. Но признАюсь: суть творчества, в моём случае, игра воображения, имеющая очень опосредованную связь с событиями моей судьбы. У каждого есть судьба внутренняя, тайная, из мыслей, снов, странных поступков…а внешняя, видимая – иногда только отражение той «сакральной», с которой мы когда-нибудь придём на Суд Божий. Наши «скелеты в шкафу» – не преступления, конечно, а то неприятное (да просто постыдное, греховное, смешное!), а часто слишком дорогое, что хочется сохранить только для себя.

Существует и «народная» точка зрения: бесы, нас дразнящие (о.Иоанн Кронштадский сказал так страшно: если бы вы могли видеть оскал чудовищ, нас поминутно окружающих, вы бы упали замертво), могут слышать голос наш, но не в состоянии проникнуть в наши мысли, чувства, тончайшие ощущения, если они не названы вслух. На то нам Богом дана «кожа», телесность, что приглушает ток огня «иного мира».

О, сколько грозных слов! На самом-то деле – ничего преступно-постыдного! Я вспоминаю «былое и думы» – нечто вроде эссе (быль) об увлечении, что принесло столько радости и тревоги…словом, о первой любви.

Как предисловие к дальнейшему: Крым впервые – мне восемь лет. Гурзуф – смутно-блаженные воспоминания, мы с мамой и сестрёнкой (ей четыре года) живём в большой сумрачной комнате вместе с семьёй маминой сестры (моей тёти Маруси – легчайшая тень её вдруг явилась в романе «Только никому не говори» – толковая тётка Пети на Фонтанке). Кроме восторга вообще (море-море! И плакучая ива в Никитском саду над естественно-голубым водоёмом!), запомнились два момента. Венгерский, кажется, фильм «Кружка пива»: все жильцы удобного в этом плане (хозяйка каждый день твердит, «компенсируя» пролёты своих пчёл по пути в «зелёный домик») дома с открытой террасы второго этажа вечерами смотрят кино поверх ограды летнего кинотеатра – бесплатно! «Кружка пива» – пять раз, на всю жизнь. (И вдруг в 90-е её показали по ящику – по бездарности – «ушибись»!) Второй момент. Как я таскаю и ем тайком твёрдые, как кубики, зелёные груши, купленные задёшево впрок (помягчеют!); и изумление тёти перед отъездом, искушённой, жёсткой и скорой на расправу – тройка детей и все мальчишки: кого наказывать? (Она ещё успела в 91-м за неделю до смерти прочитать мой первый детектив «Только никому не говори» и прислать последнее изумлённое письмо: не ожидала!)

«Кружка пива» ровно через 8 лет аукнулась «Хитрым Петером» – это уже другое кино (кажется, тоже венгерское… или чешское… тоже «ушибись»!). Мне уже 16. Я опять в Крыму под опекой старинных друзей моих родителей. Я была высокой (167 см – рост Венеры и Пушкина, ведь лестно вспомнить! – сейчас отнюдь не высокий, но тогда…особенно в четвёртых-пятых классах выше всех, даже ребят!), что называется, с фигурой. Первое официальное предложение – в четырнадцать от румынского художника: я имела глупость говорить, что уже окончила (вот только что!) школу. Однако в эти мои (вторые) упоительные каникулы на море почему-то сочиняла наоборот: мне пятнадцать. Почему? Странно.

Как-то после пляжа я шла по раскалённой набережной, пила и пила ледяной лимонад от жары, а через два дня рай кончался, и домой уже хочется… вдруг навстречу двое юношей постарше – они, напротив, в этот день как раз приехали: один маленький, прямо Панкратов-Чёрный, другой высокий, светловолосый… моя первая любовь… или влюблённость. Светлый и Чёрный – так запечатлелось.

«Я вас точно видел,- Чёрный,- встречал в Москве, в центре, точно?» – «Вообще-то я бываю у своей тёти на Плющихе, но вас не помню», – думаю, такую глупейшую наивность нынче не встретишь, да и тогда редкость! (А тётя Валя, ещё одна тётка по маме, правда жила Плющихе.) Вот так мы шли и шли в жгучем мареве; маленький не умолкал, а я прямо обмирала под взглядом Н. (он назвал себя по-английски). Наконец мы условились встретиться в тот же вечер.

Господи, как же я волновалась, гладила сарафан из ситца в лиловых левкоях, чистила австрийские беленькие туфли на крошечных каблучках! Пришёл один Н. – вот радость! – но из вежливости я спросила о его друге. «Какой друг,- отвечал Н. высокомерно,- комнату рядом снимает.- И усмехнулся.- Он не рискнул и мне не советовал…связываться с пятнадцатилетней девочкой. А я хочу». Я ужасно обиделась – на себя: зачем врать-то? (С тех самых пор ни возраст, ни образование, ни замужество, ни т.д.…ничего не скрываю, кроме веса! Или вообще помалкиваю, т.е. не считаю нужным кому-то о себе что-нибудь говорить.) Зачем? Что значит год? В сущности, школьная какая-то чепуха – маленький Чёрный только бы мешал, но из робости я не смела признаться прекрасному Н., что соврала. Стыдно.

Вот, жизнь прожила, а только сегодня сообразила, начав писать, что значит тот «год» по Уголовному Кодексу: преступная связь с несовершеннолетней! Чёрный был по-житейски мудр, а Н. оказался влюблён. Но я-то – неужели подсознательно я так соображала?..Нет, конечно, тут судьба!

По тогдашнему обычаю, сначала мы пошли в кино, где и шёл тот самый «Хитрый Петер» – только название осталось, не видела, кажется, ни одного кадра под взглядом Н. Потом к морю, где над тихими волнами помню полноликую луну, светлые плиты набережной, высокие столики под южным бархатом неба… «Давайте выпьем по бокалу вина?» – Н. был на 8 лет (от натурального моего возраста) старше, но не в тот же вечер перешёл на ты. А я и вообще не перешла, вина ещё ни разу не пробовала и чего-то испугалась. «Нет, я не хочу!» – «А я, пожалуй, выпью». Всё вмиг потускнело – «сейчас напьётся!» – ничего подобного. И почти сразу я поняла (как он медленно потягивал – действительно один бокал золотистого вина! – как курил сигарету, задумчиво глядя на прибой, потом на меня с дорогой шоколадкой «Экстра»; полночи носила и донесла до «стоянки»…до лежанки), поняла, что не напьётся, другого стиля человек. И вот впервые в жизни я осознала, что такое счастье. На мгновенье! Именно осознала, п.ч. не раз бывала счастлива, но не отдавала себе в этом отчёта…И вообще, так полно и глубоко, так пленительно – никогда не было, что подумалось: и не будет. Нет, ошиблась, ещё дважды чувствовала я себя в раю. Но – это уже иные времена, иные лица…

А Н. и впрямь оказался «другой» – из дворянских эмигрантов, именно в 16 лет в Россию попавший, её полюбивший, по-нашему обрусевший, но и сохранивший несколько иной стиль и взгляд, несколько со стороны. Те, кто читал мой роман «Третий пир», узнАют в этом наброске не главного, но ключевого персонажа Ивана Александровича спустя 20 лет. Черты и обстоятельства чисто внешние, внутреннюю его трагедию я сочинила сама.

Итак, мы гуляли «у моря, где ажурная пена», и разговаривали. Я расспрашивала его исподволь, застенчиво, но торопясь, ведь не оставляла мысль: послезавтра рано утром мы покидаем крымский рай! Он перешёл на последний курс университета (экономический факультет, тогда там готовили дипломатические кадры), но экономика его не очень интересовала: он будет писателем, прозаиком. Конечно, я сразу загорелась (к счастью, мысленно, огонь без дыма!): и я! и я поступлю в МГУ! и я стану писателем!

Это по-детски смешно, но ведь так оно в конце концов и получилось: поступила и окончила и пишу прозу. Мимолётное молодое мгновенье – «остановись, ты прекрасно!» – в некотором философском смысле «остановилось», т.е. оставило отпечаток на всей моей жизни.

Вместе с добрыми, по-русски деликатными, друзьями родителей (дружная семья аж из трёх поколений) я жила, как и в первоначально-крымском детстве, в просторной без мебели, убогой (тем лучше – властвовали деревья в окне!) темноватой комнате – снимали у прислуги какого-то санатория – в нескольких километрах от набережной с белыми плитами, столиками на высоких ножках и прозрачным вином… Какой-то банальный, почти «фитцджеральдовский» (отчаяние без Бога, тогда у нас не понятое: ведь Бога нет – нет и проблемы!), почти европейский антураж…и Н. в английской футболке; в 60-е такие масс-мелочи завораживали школьниц! И если б только школьниц! Он проводил меня до коричневой, как гробовая доска, двери меж двумя кипарисами, необычно по-царско-офицерски поклонился, на секунду уронив голову себе на грудь… Я ждала и дождалась: завтра утром на той же остановке у набережной!

Ну что ж… как говорится, я не сомкнула глаз. Моя узкая железная кровать стояла у высокого, единственного окна, открыто выходящего в парк санатория, где всё благоухало и постепенно просветлялось, вот запели невидимые птицы и далеко-высоко сквозь серебряную древесную сень засверкало бирюзой море… Лет тридцать спустя мне вдруг вспомнилась та ночь, когда я встречала рассвет в курортном местечке Монте-Котини: заря заливала сады и черепицы крыш южным густо-розовым отблеском, вопили в сладостной неге коты, пели невидимые птицы, ворковали итальянские голуби. А я, припав к окну, чуть не умирала, безостановочно часами твердя Иисусову молитву. «Дистанция огромного размера». Эта бессонница случилось не от любви: насколько человек может быть счастлив…и насколько он же случается несчастлив! А потом опять счастлив…

А тогда в Крыму, на следующий день, рай продолжался. Мы обошли все извилистые тенистые окрестности, промчались в зелено-розовый от роз Никитский сад на белоснежном катере (упругий бриз освежал коричневое золото лица и плеч, Н. дотрагивался до кожи, беспокоясь как бы: не простудись, не обгори – уже на ты! А я отстранялась, непонятный, девственный, наверно, страх!), покупали виноград и персики на базаре (Н. возмущался: как в нашей гордой стране разрешают торговать детям! Это и был взгляд несколько со стороны, эти юркие дети на гордом юге так и глядят кошелёк стащить! Но я искренне соглашалась, считая всех торгующих априори несчастными нищими, которые вынуждены…но было не до них: последний день!), после обеда я, от полноты чувств, якобы засыпала на лавочке в тени платана, он подставлял руки, колени – «Поспи, детка, почти полночи без сна» – это он полночи, а я вообще не спала и не хотелось. Ведь завтра мы расстанемся навсегда: всё тревожнее становилось мне, всё страшнее. Как же я уеду и буду жить без него?.. Сквозь ресницы я иногда позволяла себе глядеть на твёрдый подбородок, крупный рот и прозрачно-серые глаза. Не описать, как хорош он был, и про себя я говорила «князь». Чисто психологически любопытно, что никогда, кроме князя, мне не нравились красивые мужчины; только обаяние захлёстывало меня.

Н. что-то почувствовал и всё спрашивал: «Ты огорчена чем-то? Ты печальна? Не хочешь завтра уезжать?» – «Вот ещё! Надоел этот юг…» (эта глупая гордость со мной осталась навсегда и много напортила в жизни; нет чтоб сказать изо всех сил: «Не хочу! Расстаться с тобой – ужас!» – а я всё выпендривалась). «Мы же скоро увидимся в Москве?» Как бы не так бы!).

Этот маленькую новеллу можно озаглавить «Враньё» или «Лгунья». Однако в юности (с тех-то пор я «завязала»!) всё искрится, играет, фантазии порой застят реальность, как солнечно-прозрачное марево дрожит над цветущим лугом, как акварельное облачко рисует узоры на луне, или в ливень вдруг встанет радуга… Обычно как (дубоватая, но действенная лесть): «Девушка а девушка! Вы, конечно, из Москвы?» – И я не отрицаю, молча, «чтоб не приставали», ну, и из тщеславия, конечно. В ту пору мы (наша классная компания из восьми пижонок) не могли оценить прелесть и даже «престижность» сАмого литературного города русской провинции. (Тогда называли «кадр с периферии» – невыносимая для меня вульгарность!) И так же молча я подтвердила «столичность» свою, когда шустрый Чёрный начал наводить мосты.

Вот какая «ужасная тайна» томила меня, не давала прорваться вчерашнему вечернему чувству абсолютного счастья. Господи, какие пустяки и как они серьёзны в начале жизни!

«Мы же с тобой скоро увидимся в Москве!» – Н. твёрдо взял меня за руку и привёл на почту (тут же, рядом с набережной – словно всё вокруг было к его услугам), купил две открытки, одну протянул мне, на другой написал свой московский адрес и телефон. Моя находчивость в сочинении фантазий (с младенчества совершенно бескорыстных) сразу сработала, правда, неуклюже, потому что небескорыстно: «Мы не увидимся.- В голосе моём самое искреннее отчаяние! – Папу только что (я сегодня получила письмо) перевели на работу в город О.» Только такой человек, умный, тонкий интеллектуал, но не совсем «наш», «оттуда», смог поверить в такую чушь. Он, кажется, поверил. «Как? Ваша семья покидает Москву?» – «Уже переехали. Я завтра уезжаю прямо в О.» – «Но новый адрес-то тебе известен?» (Ещё как известен! С рождения!) – «Да, сообщили». – «Пиши!» Я мгновенно записала, чувствуя, что мы расстаёмся навсегда.

Но оставалась ещё эта ночь, правда, совсем не похожая на первую по атмосфере – по тональности отчаяния, моего отчаяния! (Конечно, глубоко внутреннего, внешне это выражалось во всё большей сдержанности ответов, но какая-то нетерпеливость, нервность прорывалась и в его репликах). Мы так же шли вдоль вкрадчивого прибоя три километра, потом поднялись на высокий пригорок остроугольной головокружительной горы. Неожиданность: в предгорье стояла влажная от росы садовая скамейка с округлыми сиденьем и спинкой. Такая тишина, покой, под нами равномерно билось море, оседая кружевом пены на голышах. Он сказал: «Хочешь, я тебя поцелую… – невинная фраза, сдержанная, в которой, однако, чувствовалась страсть… которая вдруг прорвалась после мгновенья паузы почти громом – последним словом: -… тебя в грудь?» Последнее слово ужалило; при всей моей целомудренности подтекст я уловила: или мы будем принадлежать друг другу по-настоящему – или… «Нет»,- я сказала, и мы расстались.

Нынче, не зная уж, как ещё унизить, надоедливо твердят из ящика: в СССР секса не было (подразумевая плотское совокупление?.. или извращения?). Что ж, люди в целом (а тем более нормальные дети) были менее искушённы, но влюблялись, изменяли, рожали детей… Да всё было (тогда не на показ, не в ящике, правда!), но за всех не отвечаю: и я, и вся наша школьная компания выросли барышнями, воспитанными на русской классике. (Мы много читали и все поступили в элитные вузы.) Не было «идеи» как таковой – донести чистоту до венцА – скорее, здоровый инстинкт из древней глубины. Ничего этого я не осознавала, просто сказала «нет». И он поставил на мне крест – так я чувствовала, – а наутро среди своих, привычно-скучных лиц всё озиралась, оглядывалась, напрасно (уверена была: напрасно!) ожидая, что вот на площади рядом с набережной, где поджидает троллейбус до Симферополя и где вчера я якобы спала на руках его, хоть бы мелькнёт в кучке уезжающих-провожающих лицо «князя». (Я много читала Достоевского.)

Нет и нет… более того: когда, чтоб скрыть гримасу плача (в юности никогда не плакала!), я уткнулась в кусты, отделяющие площадь от пляжа, то вдруг сквозь розовую дымку цветов увидела Н. со спины с загорелой взрослой женщиной; кажется, они смеялись, обнявшись, уходя к лазоревому в то утро морю.(Когда накануне мы возвращались с базара, жаркий ветер пошалил, сорвав с головы бейсболку Н., и понёс вдоль узенькой улочки прямо в сторону очаровательной дамы; она с улыбкой подняла и подала невиданный у нас убор – и он улыбнулся в ответ; я почти и не обратила внимания, как вдруг пустяковый эпизод словно ужалил: он ужасно нравится женщинам!) И чуть ли не та дама… фантазии, конечно, розовый мираж сквозь розовые кусты – воздаяние за враньё,- а ведь как вонзился в память. Как и двух- трёх-этажные старые разноцветные дома вокруг старой площади, зелёная гора напротив автобуса, весь тот резко-нежно-южный колорит под ослепительным небом.

Я жила в одной квартире сразу с тремя бабушками – вот такое выпало балованное счастье: две «прямых» – папина и мамина, одна «двоюродная» – сестра папиной, самая близкая. (Совсем в младенчестве – даже с четырьмя, ещё застав прабабушку, умершую на сто третьем году: накануне дня моего рождения Сталин дал дуба и баба Фёкла с дымком ладана отошла в мир иной, в который твёрдо верила; ещё помню слова мамы со слезой в голосе: «Инусик, у тебя всегда будет день рождения в трауре», – разумея вождя, а не прабабку. Обошлось!).

Конечно, история первой любви завершилась в «цветущем саду на заре», и я страдала молча (имею в виду нашу компанию: приятно трубить о победах; о поражениях – не очень). Как вдруг уже в конце августа баба Оля (Балинька – мы с сестрёнкой звали её в детстве) с таинственным видом выпростала руку из-за шали, словно занавес раздвинула в кукольной пьесе; в руке – конверт; и прошептала: «Тебе письмо».

Никто бы из бабушек меня не заложил, но кое-что, наверное, высказал бы (тётя Катя, «двоюродная», та самая моя любимая, её молитвы на ночь на коленях я описываю в «Третьем пире», как-то предупредила, впрочем, правильно доверяя: «Только не переходи грань, женщина, познавшая физическую любовь вне брака, будет переходить её вновь и вновь!»). А Балинька, с её какой-то блаженной добротой, случайно была «проверена»: два года назад художник из Бухареста засыпАл меня письмами – всё проходило через её руки – все письма и зарисовки «невесты»… нет-нет-нет! Никогда я не хотела замуж. (Впрочем, эта другая, забавная история, может, я и её опишу. Вот подумала: «забавная» – наверняка только для меня!)

И я стала счастлива. Н. писал уже из Москвы, вспоминая наш последний день почти в той же грустно-весёлой тональности (а ведь он не ведал моего отчаяния!), в тех же деталях, что и я.

В общем, почти неважно было для меня, о чём он писал и в каких словах (когда года через три года я вышла замуж, уехала в Москву, любовные письма ко мне, все, как-то улетучились…как – не знаю), главное было: после месяца крымских приключений – в них я не сомневалась, та виртуально-загорелая пара, ускользающая от меня к морю… молодость наша была и наивна и цинична! – в фантазиях своих не сомневалась. И вдруг – он меня, наш вечер, наш день почему-то не забыл. Почему? До сих пор не знаю.

Понятно, я ответила, стремясь из школьной скукоты вернуться в то «лето, ох, лето»… не помню, но конечно, сдерживая свой восторг в романтических пассажах. Тоже неважно. В нашей переписке «ни о чём» была и осталась для меня навсегда тайна. Ну, что провинциальная девчонка (ещё почти два года учиться!) тоскует по блестящему Онегину – понятно. Непонятно: Онегин почему-то не может оставить её.

Вдруг мелькнул намёк надежды: папу посылают на какой-то съезд или конференцию в Москву, и он согласился (невероятно для него! правда, я маму подготовила и бабушек) взять меня с собой на целых 5 дней! Споры домочадцев: а как же занятия?.. постепенно сникли перед подспудной безудержной волей балованного дитя! Конечно, я сразу отписала Н. … А как тогда почта работала: уже через день – ему доставка; чуть не на следующий – мне: готов на встречу в любом месте в любое время!

Вдруг облом: конференция отменяется…там когда-то что-то будет взамен. Что же делать? Откровенно – признаться, перенести, пригласить в О., наконец! Нет, невозможно все эти жалкие дребезги выкладывать прекрасному взрослому. У меня был и остался пиетет перед «князем» (не перед титулом, понятно, титула у него и не было) в сочетании с характерно русским уничижением себя. Интересно, что я с детства знала, но мимо ушей пропускала собственное известное 700-летнее происхождение (первое упоминание рода Булгаковых – 1237 год), даже в голову не пришло рассказать об этом Н. Притом же была и осталась во мне авантюрная струнка… наверное, необходимая сочинителю романов? Я тотчас списалась с московской кузиной моей самой близкой подружки (ни Л., ни подружка по-настоящему не были посвящены…их захватил «секрет»). Л. нужно придти на место свидания и оценить со стороны: придёт ли Н., описать его… Я тогда мало знала Москву, назначила встречу на Арбате возле ресторана «Прага» (случайно слыхала от папы – к маме: на каком-то таком сборище они там ели «жульен из дичи»; интересно, что с будущим мужем мы ежегодно отмечали наш день знакомства – 17 сентября – именно там).

Бестолковая Л. то ли застала героя на «месте преступления», то ли нет…я поняла, что нет, и обиделась, умолкнув в гордости: самоуничижение непременно сочетается с самолюбием. Но всё-таки ждала. Письмо пришло не скоро: с гневом он писал, что отмучился и изжил и мои мелкие игры ему не по душе. (Как он догадался? Словом, в подтексте, я поняла, что всё кончено!). Поняла, но испугалась и ответила каким-то уж совсем детским лепетом… Н. не удостоил меня ответом: он был оскорблён по-взрослому, какое-то несовпадение во времени у нас произошло. То, что для меня постепенно превращалось в игру, для него становилось всё серьёзнее. Это странно, но это так.

Но и на этом не всё кончилось!

Я так и не дождалась ответа на мой «жалкий лепет», однако «повторяться» и «бороться» не в моём характере. («О, застенчивость, как часто ты играешь роль предательства!» – что-то в этом роде сказал Стендаль; как сейчас помню: уже замужем, уже второй курс, жарища в съёмной, убогой, летом раскалённой комнате на Каланчёвке, завтра сдавать «античку», а я ночь напролёт впервые читаю «Пармскую обитель», вставшую в подвижный ряд с моими «вечными спутниками»). Постепенно боль отходила, съёживаясь в некоем уголке сознания, чтобы там пленительным и живым «вздохом» остаться навсегда до самой смерти…и далее везде. И потом: всех «претендентов», охотящихся в зачарованном лесу юности, я теперь мерила по князю Н., наверняка преувеличивая достоинства «идеала». Потому до поры до времени оставалась одна.

Прошло полтора года с того крымского лета, я уже в последнем классе, и мы с подружкой в зимние каникулы приехали в гости к той самой её кузине Л. Старомосковская дача, капель, палисадник в воде поверх льда, воздух свеж, самая моя погода, и как пронзительно пахнут хвойные лапочки ёлки.

Мы втроём хохмим (не употребляя, ни-ни, это вульгарное слово – я и сейчас пишу для колорита 60-х; между прочим, с иврита «хохма» – Божья Премудрость, что ж, налицо духовное обнищание мира), ну, мы- то не знали-не думали и не поняли бы тогда; острили напропалую, и всё казалось остроумным, хоть пальчик покажи – смех! («Бог юности смеётся со мною и с тобой» – Гёльдерлин.) При этом ни грамма спиртного, это тоже в нашем кругу считалось вульгарным – а так, юность играла сама по себе.

Тут – телефонный звонок. Мама (Как ты там, доченька? – Нормально!) вдруг говорит: – Тебе пришла красивая открытка из Москвы. – Прочти! Господи, я сразу поняла, и как забилось сердце! Ничего особенного, банальный текст – поздравляет с новым годом, желает поступления в МГУ – а в конце: нам сменили телефон – и новый номер.

Даже мама, живя только нами, дочками и отцом, не одобряя все эти «глупости», по природе добродетельная, сжалилась и сказала: – Ведь ты там сидишь, позвони человеку, поздравь.- Подумаю.- Запиши хоть номер.- Запомнила. ( Эта правда: только этот номер, ещё с буковкой Ж в начале, и сейчас помню!)

Девицы (слегка в курсе, как и мама) прямо застыли в жгучем ожидании, я в волнении себя совсем выдала: – А если Н. захочет со мной встретиться? – И мы придём!- чуть не хором.- Хоть убедимся, что он существует. Это решило дело: нет, потом, к весне, вот сдам экзамены… А главное – как это ни смешно, печально, нелепо! – я считала, что плохо одета. И впрямь: в чёрном драпе в крапинку на ватине и старой шапке я была какой-то кругляк (а в натуральном виде, без драпа, играла в школьном кружке Наташу Ростову… у меня в городе и прозвище такое было по сходству с Одри Хепбёрн). Маму грела идея – разодеть дочку в пух и прах – но пусть школу кончит,- которая в своё время и осуществилась: например, роскошное белое пальто с капюшоном – тогда редкость, из чернобурых лисиц…или платье из Англии в мельчайшую гофрировку милого цвета васильков. Но это всё потом, потом…

Неужели, ведь не поверят, судьба сломалась из-за пальто на ватине? И правильно сделают, что не поверят. Теперь можно анализировать, но и то не до донышка: я оказалась трусом, что взовьётся вихрем на вихрь!..а длительные дистанции, в два года, расхолаживают, раскручивая мою врождённую (от бабушки Балечки через папу) робость. Я его разочарую, он меня разочарует; потом, я себя успокаивала, потом… Мы никогда не увиделись. Наверное, мой кораблик уже отходил от его пристани для взрослой любви, довольно трагической, когда жизнь не жаль отдать – а она вдруг не нужна.

А пока – остатки того пленительного крымского сна. После сдачи экзаменов в его университет однажды августовским утром, не сомкнув глаз, я решилась. (За всеми этими мальчиками и дядьками, что окружают сад юности на заре, всегда хоть лёгкой тенью стоял Н.- для сравнения, как бы блюдя мою чистоту.) Студенческое общежитие почти на окраине тогда, почти на кромке заросшего высокой жёсткой травой поля; запомнилось, как иду по шоссе к метро в жарком мареве, как в то, другое, лето по южной набережной… и упругий ветер развевает мою сиреневую юбку из шершавого крепдешина.

А позвонила я из автомата на площади Свердлова. Ж-3- 10…больше не скажу! Ответил женский «взрослый» голос, я в полной панике…ответил: – Он вышел за хлебом, сейчас придёт. Что ему передать? – Ничего.

Ничего. Слишком много я навертела на нерв воображения… и по чувству мгновенного облечения – отпустило! – вдруг поняла, что первая любовь меня отпустила. («Это наверняка не мама его ответила, уговаривала я себя, жена или невеста!») Детство кончилось запоздало, зато без унижений, мимоходом, легко и…инкогнито. Свободна! Чуть не радость вспыхнула от этой свободы. И горечь: перегорело. Меня никто и не держал, я сама надолго затормозилась на той площади со старыми разноцветными домами, нарядным бульваром и высокой острой горой на фоне розовой зари. Зато прекрасная эта картина не исказилась, не взорвалась, не выцвела в повседневности, а так ярко осталась в раме из снов, вздохов, солнца, слёз и тайны, осталась со мной навсегда, я могу произвольно вызвать её в воображении… всегда предпочитала воображение реальности…а иногда в бессонницу она приходит сама, и по чувству кроткой радости можно сказать: я жила, меня любили!

PS. Как-то летом (я давно замужем, мы снимаем комнату в Москве напротив бывшего Немецкого рынка) собираюсь в родной свой город О., мама продиктовала по телефону список: кроме «еды», вещички для младенчика племянника. По совету соседки, еду под скрип трамвая через Яузу, через Лефортово в какой-то, говорят, дельный «Детский мир». На предыдущей остановке рассеянно гляжу в окно: напротив нарядный чистый дом из розово-серых кирпичиков, как из ракушек, табличка: Красно…ая ул., дом 10. Чем-то задело меня это сочетание…гляжу во все глаза, а из глубин подсознания всплывает адрес на пёстрой открытке с почты возле белоснежной набережной в кипарисах! Господи, конец июля, жара – и ровно десять лет прошло!

Скажут, литературщина: 10 лет, июль, жара – такие совпадения, бедные символы, встречаются в слабой прозе, а вот поди ж! Видит Бог, так ДЕЙСТВИТЕЛЬНО было – и словно бы закрепило мои воспоминания, как тугая натуральная пробка запечатывает сосуд с драгоценным вином. Я всегда была человеком литературным: «О моя любовь незавершённая, в сердце холодеющая нежность…» – выскочила из далёкого «декаданса» прекрасная строка… и как-то мгновенно табличка с его адресом сменилась в окне вывеской «Детский мир».

Инна Булгакова

Штрихи к портрету

05.11.2009

Меня всегда спрашивают: откуда такая фамилия, уж не имею ли я родства?.. Имею, но отдалённое: с парижским богословом о. Сергием и прозаиком Михаилом Афанасьевичем нас связывает единый предок Булгак. Можно даже сказать “пращур”, который в 13-м веке в составе монгольской конницы завоевал городок Ливны, что на Орловщине (говоря условно, потому что Орла ещё не было), и не только принял крещение и женился на русской, но и стал православным священником.

За семьсот лет дворяне, однодворцы, купцы, священнослужители Булгаковы все ипостаси прошли, в двадцатом кровавом кое-кого из них (число знает Бог) принесли в жертву; а материнскую родню, чисто крестьянскую, из-под Ржева – всю, кроме мамы и ее сестры!

Я и родилась в Орле – городе богатых литературных традиций, и, сколько себя помню (лет с трёх – подробно), уже “при книге”: сижу возле печки на скамеечке, а бабушка читает. На кухне тепло, уютно, студёные узоры на окнах, а “у лукоморья дуб зелёный…”, или вдруг – жуть! – высовывается “мертвяк” на картинке к Гоголевскому “Портрету”, и “принимает” на себя грехи Дориана Грея его портрет, “Принц и нищий” роково меняются местами, Лесковский Левша всю Европу подковал, “охотник” Тургенев взывает к милосердию, и бредёт через Францию смелый мальчик – “Без семьи”… Как радостно было узнать уже в зрелые годы, что эта книжка Гектора Мало была в детстве (и осталась) настольной для Франсуа Мориака, любимого моего автора и ученика нашего гения Достоевского – вот кто уж точно для меня писал, и в отрочестве моём, и в юности, и в людях, и в моих университетах (к слову, я окончила филологический факультет МГУ). Перефразируя Аполлона Григорьева: Достоевский – моё всё!

И ещё к слову, “исповедь” потрясающего Леонида Бородина: он, мол, толком ничего в жизни не освоил, ни карьеры, ни ремесла (конечно, это не так, но поверим внутреннему ощущению писателя!) – ничего, поглощенный чтением, чтением, чтением… Это тоже про меня, поздно я смогла преодолеть “целомудрие” души, иметь “дерзость” открыть её для других, проще говоря, писать своё. Уже немалая часть жизни была позади.

А как началось?

В 82-м я лежала в нашей деревенской больнице со сломанной рукой, к счастью, левой; вот средь стонов и горшков (все, кроме меня, лежачие, палата на десятерых) и возник главный мой замысел – роман “Третий пир”: окончен на Рождество в 92-м. Один англичанин, переводчик-русист, поинтересовался, что именно послужило для меня толчком к творчеству. “Страдание”. – “Как это по-русски!” – проницательно прокомментировал он. Понятно, что страдала я не от сломанной руки, жизнь вдруг раскололась… однако воображение, и до этого “неслабое”, но бесцельное, стало моей защитой. Откуда вообще берутся сюжеты – вечный вопрос читателей. “Из ничего” – Набоков, “из миров иных” – Достоевский. А я могу ответить только в отрицательном уклоне: не из газет (не читаю), не из теле-криминальных передач (не смотрю), не из других авторов (изредка читаю, но не волнуют). Не знаю, Кто-то подаёт как будто знак, и теснятся замыслы в голове или в душе, не иссякая, вопрошая о воплощении!

Доскажу про “Третий пир” – роман о трагическом пути “русской идеи” в 20-м столетии, из которого, по сути, вышли мои детективы: не столько по сюжетам – сколько по духу, стилю, ощущению загадки жизни и смерти. В детстве мне довелось прожить три года в орловской глуши – райцентре, где папа был “главным”; оттуда ребёнком подсознательно я вынесла не то что бы “милость к падшим”,(кто я такая, чтоб миловать и судить, Боже сохрани!), жалость к несчастным нашим замордованным крестьянам и “воспоминание о рае” – о прекрасном луге, лесе , о садах… поэтому в любой моей вещи (даже самой городской) есть хотя бы прикосновение к “краешку тени” от дерева, куста, цветка… символ цветка. (И жить могу только в деревне, в саду). И ещё вторая составляющая: “Тайная Вечеря” – старая, царских времен, литография с фрески Леонардо – над кроватью; с нею я засыпала и просыпалась в детстве. И пока мне не объяснили сакральный смысл события, я сочиняла собственные версии. Необычные люди в диковинных одеждах, их жесты, движения, потрясённые лица… во всём чувствовалась тайна, которая продолжает странно волновать, и с каждым прожитым годом всё больше. “Тайная Вечеря” – центральный символ в романе “Третий пир”. Несколько лет назад мне довелось съездить в Италию и в миланском храме Мария делла Грация наконец приобрести свою детскую “картинку”, теперь она со мной.

А роман… после мытарств (в те годы уже царила “развлекаловка”) и уговоров (уговаривали меня) он вышел в 94-м “не туда”, потому и уговаривали, – под рубрикой “Современный детектив” и c соответствующей/вовсе не соответствующей аннотацией . О нём писали серьёзные критики, разошёлся он мгновенно, но на криминальной волне, и попал не в те руки, к любителям самого востребованного (если не считать дамской гламурной “слезы”) жанра. И в этом круге на какое-то время я даже несколько подпортила себе репутацию детективщика.

Откуда же она вообще взялась – “детективная идея”? Честертон с первой новеллы увлёк чеканностью, афористичностью стиля и почти неосознанным тогда, в отрочестве, христианским символизмом – словно блеск клинка в “Сломанной шпаге”! Его притчи – особая статья, ну и вообще интересно разгадывать умную головоломку, страстно переживать за “справедливость”: Агату Кристи я полюбила даже не столько за изобретательность (со временем её развязки уже отдают искусственностью), сколько за доброту к жертве и непримиримость к убийце (теперешние наши “гуманисты” действуют с точностью наоборот!) Кто ещё? Буало-Нарсежак, Жапризо, Карр – и всегда желалось как бы соединить английскую динамичность с французской психологической утончённостью; в России же начинающийся и многообещающий жанр в результате революции был загублен “правильным” милицейским романом (шаг влево, шаг вправо, фигурально выражаясь, расстрел!) Да и занятные вещи в этом жанре нравились не фанатично, не моя судьба, то есть писать детективы просто не приходило в голову никогда. Однако человек предполагает, а Бог располагает; как выразился при приёме меня в Союз писателей покойный Пётр Паламарчук: наконец создан русский детектив. Конечно, слишком лестно, но вспомнить приятно.

Однажды декабрьским утром 86-го года я неожиданно проснулась с почти готовым криминальным сюжетом – до сих пор для меня загадка, откуда он пришёл: “Была полная тьма. Полевые лилии пахнут, их закопали. Только никому не говори”. И пошло- поехало мне на удивление: “Смерть смотрит из сада”, “Крепость Ангела” “Соня, бессонница, сон”, “Иди и убей!”, “Последняя свобода”, “Красная кукла”, “Сердце статуи”, “Век кино” и так далее… Я пишу медленно, постепенно проникая в коллизию, как в трагедию близких мне людей, в их психологию, духовно я вынашиваю каждый роман как ребёнка.

Не могу сказать, что была обделена вниманием (вот гонорарами – точно!), издавалась и переиздавалась широко, стотысячными тиражами у нас, выходили романы в Штатах, Финляндии, Польше; по “Соне” создан фильм, правда, в “бедной” тогда (в 91-м) стране его, бедного, сократили так, что перед просмотром нужен предварительный пересказ фабулы. Брались за меня уже в наше время и теле-продюсеры, но, как я понимаю (не в моих привычках перезванивать, переспрашивать), не справились со сценариями: не по технологиям, а по чувству – писать сложновато. Как мне и заявили в некоем богатом издательстве: “Пишите проще, для народа нужна серия, серия…” Цитирую буквально, но не хочу “сажать на иглу” ни себя, ни читателя: скучно. В другом, тоже “небедном”: “Напишите триллер – любой аванс!” Не понимая, что триллер в подлинном хичкоковском смысле – “дрожь ужаса” – и есть стержень многих моих вещей: через страх читатель/зритель освобождается от собственных подсознательных страхов, пережив катарсис (“метанойя” – в христианстве перемена сознания).

Искусство не претендует, конечно, на столь высокий религиозный подъём, хотя тот же Достоевский, тот же Мориак, Честертон… Но скажу просто, от себя. Народ не такой уж дурак (не стоит ещё и сверху понижать планку), вообще не дурак, меня в нашей деревне не интеллектуалы – их нет – бабушки читают… и всё, что им интересно, понимают.

Последнее, что у меня издано (в издательстве “Пан-пресс”) – шесть романов в трёх книгах, в соединении вещей старых и более-менее новых: “Солнце любви” и “Только никому не говори”; “Мать-и-мачеха” и “Соня, бессонница, сон”; “Мадонна Бенуа” и “Гости съезжались на дачу”. Пожалуй, “солнце любви” (из философа Вл.Соловьёва) и есть третья составляющая моей прозы: любовь – не как побочная приманка для женской читающей “половинки”. Любовь – суть тайны, страсть – мотив преступления. Я равнодушна к мотивировке “денежной”, “садистской”, “сексуальных извращений”, к “техническим ходам” заранее продуманного и по плану исполненного убийства, хотя иногда находится великолепный приём, впоследствии бесстыдно тиражируемый (например, в романе Буало-Нарсежака “Та, которой не стало”). Но если вся соль только в “приёме”, перечитывать уже неинтересно. Каждому своё: меня волнует “преступление по страсти”: “Crime passional” – французский юридический термин. Когда человек внезапно (но подсознательно, может быть, подготовленно) становится одержим смертью!

Конечно, я пишу не “теоретически”, а как Бог на душу положит, но ведь недаром движущая сила моих вещей – состояние аффекта у преступника, испытывающего “провокацию” со стороны жертвы. Это опять-таки рассуждая абстрактно – на самом деле меня волнует жизнь во всех её извивах, изгибах, и тайна смерти, и различение добра и зла во всех нюансах, греховных и небесных.

Инна Булгакова



Рейтинг@Mail.ru